Как говорит Марина Бородицкая, «писать нужно о том, о чём нельзя не».
Вот об этом и пишу. Пусть это не совсем художественное произведение, но почти дневник.

Это всё и произошло-то как-то само собой. Просто что-то где-то дозрело, время пришло. Просто И.В.lady_vi мне однажды говорит:
- Меня тут в Вологду приглашают. На вечер памяти Татьяны Бек.
А я молчу, просто смотрю на неё неотрывно, щенячьими глазами (я, мол, понимаю, что напрашиваться некрасиво, да и вообще кто я такая, я Вас стеснять буду, наверное, но ведь можно, можно, правда?!) так, будто заранее об этом вечере знала и всю свою бессловесную речь уже который день ей в глаза вот так нагло посылаю… Но И.В. ведь не может взгляда не услышать:
- Ты тоже хочешь?
Дальше скрываться было бы глупо:
- Хочу…
- Я спрошу их, можно ли тебя с собой взять.
…Оказалось, не только можно, но даже и нужно и вообще вдвоём – это без сомнения лучше!
А мною тогда такое беспокойство овладело, такая охота к перемене мест, что впору бы бросить всё да рвануть в какой-нибудь Кот Дивуар выяснять этимологию названия, только вот близкие не поняли бы и расстроились. И тут вот так запросто – «в город, где судьба меня ждёт», накануне экзамена по методике преподавания (ну чтобы время зря не тратить, к этой белиберде готовясь), к совершенно незнакомым людям (в чём самая соль и самый перчик!), да ещё и – Господи!.. Словно я всё ещё надеялась где-то на земле добраться до Т.А.Б., докричать ей своё вдогонку…

Мамин звонок застал меня на Ярославском вокзале. Я, совершенно невозмутимо:
- А мы с Иринвасильной в Вологду едем. Сумасбродим слегка. Там будет вечер памяти Татьяны Александровны.
Мама, на расстоянии мною уже основательно прирученная, удивления не показала и не возражала ничуть:
- Ну счастливо вам!

Сказано – сделано. Счастливо – так счастливо. Да ещё как!

В ШЕСТЬ утра Г.Щ.oratoria встретила нас на вокзале беззащитно распростёртыми объятьями:
- Вот молодцы, как хорошо, правильно, так всегда и надо делать – собрались – и приехали!.. Да ничего страшного, я здесь недалеко живу… Сейчас к Петровне поедем, Петровна, то есть Татьяна Петровна, – это вдова поэта Сопина. Чаю попьём, отогреемся, рассветёт… Вы пока поспать можете… Мне тут Михалыч недавно говорит (я если чё не знаю, всегда Михалыча спрашиваю, он всё знает!), так вот я ему говорю: мол, какой у русских менталитет? – а он мне: да нет у нас никакого менталитета!.. А Галя что? Галя на литературе сдвинутая, она в политике ни…
И, как говорится, понеслась…

От поспать мы, конечно, категорически отказались.

Петровна встретила нас в подъезде на лестнице. Теперь на нас, ошарашенных, веяло уже две невероятных доброты:
- Как хорошо, наконец-то, здравствуйте, вы замёрзли, наверное? А я, пока вас ждала, уже гимнастику сделала и холодной водой облилась…

-…А я ещё и в прорубь прыгаю, и на лыжах бегаю, – продолжала Т.П. уже из кухни, когда мы были усажены отогреваться и осматриваться на диван у круглого стола с уютным пожилым светильником, а рядом, в обмен на восторженное наше онемение, сверкала глазами Галина, разоблачившись до просторного агитаторского одеяния с многообещающим слоганом «Stop сексизм!».

…Под круглым столом оказался безгранично щедрый картонный ящик (наверное, волшебный и по такому случаю бездонный). За два дня он умудрился одарить нас невероятным количеством книжек, самиздатовских (а, значит, практически эксклюзивных) и не только, каждый раз звуча голосом Татьяны Петровны: «Я не думала вам это дарить, но… очень хочется вам приятное сделать! Возьмите, вы такие хорошие!» Последним штрихом к этому обилию подарков стал огромный жёлтый кабачок и две баночки маринованных миниатюрных помидорок, выращенных Татьяной Петровной на балконе.

…Через полчаса мне уже пришлось немного расслабиться, поддаться потоку вдруг заработавших полным ходом мыслей, ибо всё прибывающая информация в голове умещаться отказывалась, и последняя взмолилась о пощаде… Воспоминания, стихи, откровения, цитаты, знакомые общие и не… Невозможно было отвлечься даже на новую чашку чая с домашним вареньем. Экзамен был пройден успешно в первые же секунды: все оказались своими. Просыпались, оттаивали и расцветали.

Через несколько часов Галина, наполовину хохлушка, угощала нас (таких же!) потрясающим борщом и мы сошлись на мнении, что сейчас СВЕРШАЕТСЯ НЕЧТО.

Но самое-то, самое-то!..
Самое случилось на следующий день в Марьинском, под Кувшиновом.
Раскачиваясь в сугробах и стараясь попасть в Галинин след, захлёбываясь в непривычной чистоте ВСЕГО вокруг, я настраивала себя на то, что через какие-то секунды из-за двери во-он того уютного домика грянет гром и я в лучшем случае буду пригвождена молнией навечно к земле Вологодской (и местные жители будут удивляться, откуда взялось это засохшее дерево враскорячку), а в худшем рухну в какую-нибудь природой не предусмотренную яму, где меня и растерзает орава местных собак. Я всё ещё боялась, что не достойна, что посягаю на не своё. Но тропинка была одна, Галиной протоптанная, и назад в этих сугробах было не повернуть. За мной по тем же следам пробиралась И.В. Мы сумасбродили по полной программе. Явились не то что без приглашения, а получив накануне (конечно по недоразумению!) однозначный отказ.
Гром не грянул.
Просто Т.Т.taiga открыла дверь.
И Дом сразу заговорил. Запахом жилья, теплотой печки, сложенной руками А.Ф. со специальными приступочками для кошек, дровами и валенками, окнами, в которых большое и белое уходило далеко… И ещё здесь был огромной концентрации ток – энергия, учёным неподвластная. Сила, за неведомо какие заслуги оказавшаяся к нам благосклонной. «Мысль изречённая есть ложь. Взрывая, возмутишь ключи. Питайся ими и молчи» – встрепенулся во мне Тютчев. И я молчала – я училась говорить чем-то иным. Дом учил меня. Рядом оказался красавец кот Мур. Я протянула руку – и он понял, изогнул шею, отозвался урчанием. «А я вообще молчу. Громко», – прорвалось голосом «Тайги» нечто стоящее на последней границе словесного.
Картошку чистить мне не позволили (не хватило ножа? или просто возникли сомнения в моих на сей счёт способностях?), тем самым предоставив мне место наблюдателя. И я видела невероятное. Я видела, как срастаются в единое целое две человеческих души. Т.Т. говорила на том же языке, который И.В. научила меня понимать. Вот оно, «родство высочайшего толка»! (Снова Т.А.Б., об этом – чуть ниже – тоже.) «Тайга» спросила И.В. обо мне, искренне удивившись:
- Просто ученица?
- Да… - растерялись мы, понимая, о чём она, и не умея соотнести это с привычным раскладом человеческих отношений.
- А почему похожи? – взгляд испытывал. Это снова был вступительный экзамен.
- У нас духовное родство, - произнесли мы с И.В. в один голос. Т. улыбнулась: ответ верный, экзамен сдан успешно.

Говоря о родстве, не могли не вырулить на Татьяну Александровну:
- Ведь если бы не Татьяна, нас здесь сейчас не было бы, - вырвалось у И.В.
И я, сама от себя не ожидая:
- Она ведёт. Она где-то и она ведёт всех нас, кому она дорога.
Таня, как верно ты посмотрела тогда на меня! Всё, слова больше не требовались – стыковка полная.

- Держи, детеныш, - Таня протянула мне алый и светящийся солёный помидор. («Наше внешнее – это не суть. Мы родные. Мы очень похожи» - Т.А.Б.)

Назад я везла ещё три нежданно свалившихся подарка: «Светило…» Авигеи Бархоленко (два условия: прочитать и дать другим – выполняю!), тайгановского «Птеродактиля» и разрешение «Тайги» писать ей «на мыло».

Так вот развиртуализировались. И живём, по словам Т., «приближаясь к Жизни». Изо всех сил.